Библиотека “Халкидон”

___________________

Иконоборчество при Константине V Копрониме (741-775)

У церковных историков к императору Константину V (741-775) “пристало прозвище Копроним (Κοπρωνυμος, Γноетезный, то есть по-церковнославянски тезоименитый гною, навозу, калу)” [1], по-русски – Навозоименный. Это прозвище объясняли двояко. С одной стороны, “Летописец Феофан сообщает, будто он назван так потому, что обмарался в самой купели крещения” [2]. По другой версии, прозвище объясняется тем, что Константин V до безумия любил лошадей, проводил все свободное время в стойлах и даже обмазывался навозом, уверяя своих близких, что это и приятно и полезно для здоровья. Часто его называли Καβαλλινος ("Лошадиный") - "Константин Лошадник", а церковные люди только усилили это прозвище, дав ему имя "Навозник" [3].

“Константина некоторые историки превозносят до небес” [4] как талантливейшего правителя, упрочившего победы своего отца, укрепившего границы, остановившего арабские набеги и повысившего экономическое благосостояние империи. Армия боготворила Константина [5]. “Но никто, - писал А.В. Карташев, - не может отрицать его варварской жестокости и садизма в религиозных преследованиях и его личной развратности. Он был мужеложник, закончивший свои дни в злейшей гнилостной болезни” [6].

Известно, что Константин устраивал оргии, пародировавшие православное богослужение [7]. На этих оргиях Константина “присутствовал (ради элемента кощунства) его собутыльник из сбросивших с себя сан монахов, некто с прозвищем της χαρας παπας - "веселый батька"” [9]. “В чем-то это было сродни “Всешутейшему Собору” Петра I” [9].

В своих богословских взглядах Константин “был строгим пуританином почти протестантского образца, отрицавшим не только иконы и мощи, но и почитание Богородицы и святых” [10]. Летописец рассказывает: "Царь дошел до такого безумия и маньячества, что предписал не называть всенародно святым никого из угодников Божиих; обретаемые мощи оплевать, заступничества их не требовать, ибо они ничего не могут. Вдобавок к этому всескверный нечестивец приказал: да не призывает никто предстательства Марии, ибо Она ничего не может, и запрещал называть Ее Богородицей. Держа в руке кошелек, полный золота, и показывая всем, царь спрашивал: чего стоит кошелек? Отвечали: стоит дорого. Вытряхнув золото, спрашивал опять: чего стоит теперь? Отвечали: ничего. Так и Мария, сказал царь, не удостаивая, окаянный, Ее даже имени Богоматери, пока имела в Себе Христа, была достойна чести. A как только родила Христа, ничем уже не отличается от других женщин. От такой хулы пощади нас, Господи!" [11] По замечанию А.В. Карташева, “религиозный цинизм Константина доходил до того, что, казалось, он враг не православия, а всякой религии…” [12]

Насколько упорно император Константин был сосредоточен на созыве этого Собора видно из того, что он буквально бросил на произвол судьбы Италию, которую пядь за пядью захватывали лангобарды. Риму грозила оккупация. Папа Стефан II умолял Константина исполнить обещание и послать в Италию войска и искусных генералов, чтобы остановить наступление короля Астольфа. Но Константин отказал, всецело занятый своим иконоборческим безумием” [13].

Тогда папа Стефан II обратился за помощью к Пипину Короткому, незадолго до этого ставшему – с санкции папы Римского - королем франков. Пипин дважды (в 754 и 756 гг.) нанес поражение лангобардам и в итоге принудил лангобардского короля оставить захваченные им города Римской области и земли Равеннского экзархата, ранее принадлежавшие Византии. Эти земли Пипин “подарил” папе и признал его светскую власть над ними. Так возникло папское государство (патримоний святого Петра), которое, “опираясь на фальсифицированный в папской канцелярии… документ, так называемый Константинов дар, положило начало светской власти папства, сыгравшей столь великую роль в политической и духовной истории средневекового Запада” [14]…

Как подчеркивал А.В. Карташев, “еретическое безумие византийских царей само гнало от себя прочь Римскую Церковь” [15].

Непосредственно перед Иконоборческим Собором император Константин написал трактат, в котором изложил идеологию иконоборчества. (Ни трактат императора, ни Деяния Собора до нас не дошли, так как были уничтожены. Однако мы знаем и содержание трактата, который широко цитируется святым Патриархом Никифором в полемическом против него сочинении, и вероисповедание Иконоборческого Собора, которое целиком вошло в полемическую часть Деяний Седьмого Вселенского Собора.) Трактат Константина написан в очень резкой форме и выражает крайнюю позицию иконоборчества, отвергая также и почитание Божией Матери и святых [16].

Собору был отведен дворец Иериа на азиатском берегу Босфора, между Хрисополем (ныне Ускюдар, Турция) и Халкидоном (на месте совр. города Кадыкёй, Турция). “Замышлялся он, как Вселенский. Но ни Рим, ни Александрия, ни Антиохия, ни Иерусалим на нем не были представлены” [17]. В истории Собор получил название “Безглавый”, так как на нем не было ни одного патриарха. Патриарх Анастасий перед тем умер. Константин сознательно оставил Вселенский престол вдовым, как бы предлагая его “достойнейшему”, с иконоборческой точки зрения, кандидату [18]. Таким образом, “константинопольская кафедра была в то время вакантна; Антиохия, Иерусалим и Александрия отказались принять участие в Соборе; папские легаты также на Соборе не появлялись” [19]… Всего собралось 338 епископов - довольно значительное число, как писал А.В. Карташев, “почти весь византийский епископат” [20]. Председателем Собора был митрополит Феодосий Ефесский. Столпами Собора были: митрополит Антиохии Писидийской Василий Трикокав и митрополит Пергии Памфилийской Сисинний Пастилла. Заседания продолжались с 10 февраля по 8 августа. 8 августа Собор перешел во Влахернский храм в Константинополе. На заключительной сессии Собора император наконец избрал преемником Анастасия монаха Константина, епископа Силлейского из Пергской митрополии, и сам возвел его на патриарший престол.

С точки зрения прот. А. Шмемана, “на этом Соборе, как всегда, восторжествовало деятельное меньшинство - то есть убежденные противники икон. А большинство, не подготовленное к богословской защите, никогда не “продумавшее” иконопочитание, пассивно приняло “генеральную линию”” [21]. Однако Л.А. Успенский отмечал: “Деление на “деятельное меньшинство” (иконоборцы) и “пассивное большинство”, которое делает протоиерей А. Шмеман…, не соответствует исторической обстановке, так как фактически православные иконопочитатели на Соборе представлены не были”. Из 338 епископов-участников Собора одни заменили свергнутых православных епископов, для других были созданы новые кафедры [22]. Вспомним подбор на епископские кафедры угодных императору лиц, осуществлявшийся в ходе подготовки Собора, что сам прот. А. Шмеман называл “чисткой” епископата [23].

А.В. Карташев полагал, что “полугодовая длительность Собора косвенно свидетельствует о скрытой борьбе мнений за кулисами этого Собора” [24]. Однако поскольку, как сказано выше, фактически иконопочитатели на Соборе представлены не были, то можно предположить, что борьба мнений на Соборе могла идти между представителями различных течений иконоборчества, ведь “среди иконоборцев были как люди умеренные, так и крайне радикальных позиций” [25]. Впрочем, длительность работы Собора может говорить и о сложностях, с которыми столкнулись его участники, решая свою задачу: вынести окончательный приговор иконопочитанию.

На вопрос "Читаны ли были на этом лжеСоборе подлинные книги?" Григорий Неокесарийский и Феодосий Аморийский отвечали: "Нет, вот Бог! там и не видывали книг, а нас обманывали карточками" (μη, ξ Θεος εκει βιβλος ουκ εφανη, αλλα δια ψευδοπιττακιων εξηπατον ημας)”. А точности в этих карточках (τπιτακια) было мало [26]. Это видно из того, что сделали на Соборе с известным посланием преп. Нила Анкирского (Синайского) к эпарху Олимпиодору. Тот хотел в создаваемом им мученическом храме "поставить иконы и изобразить различные охотничьи и рыболовные сцены". Но святой Нил, осудив это ребячество (νηπιωδες αν ειη και βρεφοπρεπες), советовал "изобразить в алтаре на восточной стороне храма один только крест, ибо через один спасительный крест спасается род человеческий”. “А святой храм пусть рука искуснейшего живописца наполнит историями Ветхого и Нового Завета, чтобы и те, кто не знает грамоты и не может читать божественных писаний, приводили себе на память мужественные подвиги искренно послуживших Богу” (Письма, IV. 58).

Бывшие участники Иконоборческого Собора говорили потом на VII Вселенском Соборе: "Если бы мы услышали, как отец говорит: здесь и там изобрази в храме картины Ветхого и Нового Завета, - то мы не были бы до такой степени одурачены, чтобы поверить. Ведь они вместо "изобрази здесь и там" подставили "выбели - λευκανον", что сильно и обмануло нас".

“Кроме прямых подделок вообще, отрывочные фразы, вырванные из контекста, легко воспринимались в тенденциозном толковании иконоборцев. Это места из отцов против языческих идолов, места, требующие почитания святых путем деятельного подражания им, то есть места, икон вовсе не касающиеся…” [27] “Дошло до того, что иконоборцы и у святого Василия Великого нашли иконоборческие тенденции, несмотря на его явно выраженное почитание икон… Его слова о том, что жизнеописания блаженных мужей — как бы некоторые одушевленные образы богоугодной жизни, истолковывались ими в том смысле, что раз существуют иконы письменные, то нет надобности в иконах живописных” [28].

Уже после Иконоборческого Собора 754 года иконоборцы стали прятать все тексты, относящиеся к Нерукотворному Образу Спасителя, о чем мы узнаем из Деяний Седьмого Вселенского Собора. В его Пятом деянии говорится о книгах, спрятанных иконоборцами и принесенных на этот Собор [29].

27 августа на ипподроме был провозглашен орос Иконоборческого Собора и анафема главным защитникам икон: святому Герману Константинопольскому, “почитателю дерева”, Мансуру, то есть преподобному Иоанну Дамаскину, “мыслящему по-сарацински, злоумышляющему против империи, учителю нечестия, превратно толковавшему Божественное Писание”, и святому Георгию Кипрскому. “A императора Константина отцы Собора величали 13-м апостолом и возглашали: "Днесь спасение миру бысть, ибо ты, царь, искупил нас от идолов!"” [30]

Никакой человек да не дерзает заниматься таким нечестивым и неблагоприличным делом. Если же кто-нибудь с этого времени дерзнет устроить икону или поклоняться ей или поставить ее в церкви или в собственном доме или же скрывать ее, таковой, если это будет епископ или пресвитер или диакон то да будет низложен, a если монах или мирянин, то да будет предан анафеме и да будет виновен и пред царскими законами, так как он противник Божиих предписаний и враг отеческих догматов".

За этим следует оговорка: "Чтобы никто из предстоятелей Церквей не дерзал под предлогом устранения икон налагать свои руки на посвященные Богу вещи (сосуды, одежды, завесы), на которых есть иконные изображения (είναι αυτά ενζωδα). Κто желает переделать их, пусть не дерзает на это без ведома Вселенского патриарха и разрешения императора, дабы диавол под этим предлогом не уничижил церквей Божиих. И из мирских властей и подначальных мирян пусть никто не налагает рук на храмы Божии и не пленяет их, как бывало прежде от некоторых бесчинников". Очевидно, замечал А.В. Карташев, “это необходимо было оговорить при наличности крайних светских иконоборцев - секуляризаторов церковных имуществ” [31].

После Собора император Константин посчитал, что его руки развязаны для насильственного проведения в жизнь его определений. “Преследования православных разразились с такой силой и жестокостью, что их приравнивают к гонениям Диоклетиана” [32]. Преследования сопровождались казнями, пытками, тюремными заключениями, конфискациями и изгнанием.

С неумолимой жестокостью стало проводиться гонение на иконы. Иконы разбивались, сжигались и подвергались всяческим поруганиям. Фрески в церквах замазывались и на их месте изображались сюжеты “светского” содержания: охотничьи и жанровые сценки и орнаменты. “Вся красота исчезла из храмов”, - пишет один современник [33]. “Характерно, что Собор 754 года кончался не в храме Святой Софии, блиставшем мозаическими иконами и монументально свидетельствовавшем о вере прежней Церкви, а во Влахернском храме, который был раньше расписан картинами евангельской истории” [34]. Эти фрески были закрашены и по новому грунту наскоро расписаны “цветами, различными птицами и другими животными, окруженными растительными побегами, среди которых копошились журавли, вороны и павлины”. В итоге, к великому огорчению православных, Влахернский храм, лишенный прежнего своего благолепия, стал похож "на зеленную лавку и птичью выставку" (οπωροφυλακειον και ορνεοσκοπειον). На месте фрески, изображавшей Шестой Вселенский Собор, Константин поместил портрет своего любимого гонщика [35]…

“В разных общественных зданиях и дворцах священные изображения закрашивались, а, по житию святого Стефана Нового, "сатанинские изображения всадников, охоты, театральных сцен, конских бегов оставались в почете и сохранялись"” [36].

Уничтожались не только иконы, но и “книги, украшенные иконными миниатюрами. По каталогу Софийской библиотеки, оказались две такие книги сожженными. Иллюстрированные жития всех святых мучеников оказались с вырезанными листами. В других книгах вырезались листы со свидетельствами об иконах. Эти искалеченные иконоборцами экземпляры и теперь фигурируют пред нами на византологических выставках. Многое истреблялось целиком. В Ефесском округе, например, в городе Фокии было сожжено более 30 книг” [37].

Государственные чиновники посылались в самые отдаленные провинции, чтобы разыскивать и уничтожать произведения церковного искусства [38]. В итоге было уничтожено “немало прекрасных памятников искусства, мозаик, фресок, статуй, миниатюр” [39].

Изображения Христа, Богородицы и святых исчезли даже с византийских монет и печатей. Теперь на монетах изображали обычно только крест и императорскую фамилию [40].

Иконоборческий Собор 754 года не отказался от почитания Богородицы и святых и даже предал анафеме не почитающих их. “Ничего прямо не говорит Собор и о почитании мощей святых” [41]. Но радикально настроенные иконоборцы, в том числе и сам император Константин, отвергали и почитание Божией Матери и святых, и почитание мощей. “Почитание Божией Матери преследовалось с особенной яростью” [42]. После Собора Константин издал указ, отменявший и само наименование “Божия Матерь” и воспрещавший употребление слов “святой”, “святая”. Воспрещалось, кроме того, и слишком частое посещение церкви, и безбрачие [43].

Одновременно “шло и преследование мощей” [44]. “Под всякими предлогами старались их устранять. Так Константин приказал закрыть чтимый храм святой Евфимии в Халкидоне (место IV Вселенского Собора) и мощи мученицы утопить в море, а церковь превратить в арсенал” [45]. “Сохранилась сатира иконоборческой эпохи на чрезмерное почитание мощей, где говорится о десяти руках мученика Прокопия, о пятнадцати челюстях Феодора, о четырех головах Георгия и т.д.” [46].

Как писал прот. А. Шмеман, “среди мучеников этого периода мы почти не видим епископов, белого духовенства и мирян. Многие не отказывались от тайного хранения и почитания икон, но своих убеждений открыто не высказывали. Так святой Тарасий Константинопольский, будущий герой Седьмого Вселенского Собора, на котором был провозглашен догмат иконопочитания, сделал при Копрониме блестящую государственную карьеру” [47]. Однако число мучеников и исповедников из числа епископов, белого духовенства и мирян не следует преуменьшать. Известно, что православные епископы низвергались и ссылались, миряне преследовались и часто подвергались пыткам и смерти… “Верующий народ не дал себя обмануть и не отказался от почитания икон. Он знал и чувствовал, что Церковь может принять и чего она принять не может” [48]. А поскольку во главе этого верующего православного народа стояло монашество, составившее “главную оппозицию” [49] императорам-иконоборцам в деле иконопочитания, то на монашество, действительно, преследования обрушились с особенной силой. Фактически политика Копронима была направлена, как указывал прот. А. Шмеман, на уничтожение монашества [50].

Император объявил самое звание монахов (которых он называл “идолопоклонниками” и “мраколюбцами”) “неблагонадежным политически и подверг их остракизму, запретив знакомство с ними. И лакействующие публично гнали, поносили монахов и кидали в них камнями. Так что в Константинополе "и следа монашеской одежды нельзя было увидеть: все скрылись с глаз". Строптивые попадали под суд и оказывались мучениками” [51].

Инокам разбивали голову, положив ее на икону, топили, зашив в мешках, иконописцам жгли руки... Иноков насильственно зачисляли в войско, заставляли облачаться в светское платье, вступать в брак; “не желающих жениться подвергали жестоким истязаниям и казнили” [52].

Как отмечал прот. А. Шмеман, первохристианским духом озарены жития святых Стефана Нового или Андрея Каливита, пострадавших в это время [53]. То же можно сказать и о житиях других мучеников и исповедников периода иконоборчества.

“Особо глубокое впечатление произвели казни святого Стефана Нового и его учеников. Именно они заставили сравнить времена Копронима с временем Диоклетиана” [54].

Через три дня Георгий бежал к императору, и тот поднял дело с демагогическим шумом. Сам перед толпой держал речь против монахов, которые-де похищают у императора любимых слуг и т.д. Возбудив часть толпы, император назначил публичную кощунственную церемонию "расстрижения" Георгия. Монашеская одежда снималась с Георгия и бросалась черни для разрывания в клочки. A Георгий, одеваемый в офицерский наряд и получая шпагу, кричал: "Вот сегодня, владыко, я одеваюсь во свет!" - "σημερον, Δεσποτα, το φως ενδεδυμαι".

Подняв толпу против монахов, император послал вооруженный отряд арестовать Стефана. Монастырь и храм были сожжены, ученики Стефана разогнаны, а сам он был истязательски бит. 17 дней его продержали в одном монастыре в Хрисополе. Сюда император послал главарей ереси Феодосия Ефесского, Константина Наколийского, Сисиния Писидийского и Василия Трикокава убеждать Стефана. Но тот отвечал им словами пророка Илии к царю Ахаву. Житие рассказывает, что приведенный к самому императору Стефан вынул из своего клобука монету и спросил: "Какого наказания достоин буду я, если эту монету с изображением императора брошу на землю и стану топтать? Отсюда ты можешь видеть, какого наказания заслуживают те, кто Христа и Его Святую Матерь оскорбляют на иконах". При этом Стефан бросил монету и топтал ее. Стефан был сослан на один из островов Пропонтиды. Здесь около него собралось много монахов и чтителей икон. Через два года Стефана в цепях привезли в столицу и бросили в тюрьму претории, где оказались сидящими 342 монаха из разных мест, страдающих за иконы. У многих были урезаны носы и уши, у других выколоты глаза и отсечены руки, у иных были сожжены бороды и лица. Их тюрьма обратилась в монастырь: они молились, пели, привлекая тем народ и проповедуя иконопочитание. Стефан обратил в православие даже двух императорских посланцев. После этого его участь была решена. Стефан отдан был на растерзание специально взвинченной толпе. 28 ноября 767 года явились в тюрьму солдаты, схватили святого Стефана, привязали веревку к ноге и потащили его по улицам, подвергая избиению и побиению камнями. Даже школьники освобождены были от уроков и выпущены на улицу, чтобы бросать камни в какого-то преступника. Тело таким образом убитого мученика было брошено в общий ров, куда кидались трупы казненных преступников, без погребения…” [55]

“Обвинительный акт Стефана умалчивал об иконах и мотивировал казнь тем, что "он многих обольщает, научая презирать настоящую славу, пренебрегать домами и родством, отвращаться от царских дворцов и вступать в монашескую жизнь". Таким образом монашество объявлялось преступлением!

Еще раньше этого, 25 августа 766 года, казнено было 19 высокопоставленных лиц за одно сочувствие Стефану” [56].

Константин Копроним попытался осмеять монашество, “унизить перед народом и вырвать у массы благоговение и уважение к аскезе. Придумано было кощунственное издевательство. Хронист Феофан сообщает о Копрониме: "21 августа (766 года) обесчестил монашеский образ, приказал каждому авве на ипподроме держать за руку женщину (Никифор - "водить под руку монахиню") и проходить таким образом по ипподрому, подвергаясь оплеванию и поруганиям от всего народа". После этого проведены были закрытие и конфискация монастырей в Константинополе в 768 году. Вот что более подробно сообщает летописец: "Монастыри обратили в казармы для единомысленных с ним воинов. Обитель Далмата, первейшую среди монастырей Византии, отдал для жилья солдатам. A так называемую Каллистратову и обитель Дия и Максимина и другие священные дома монашествующих и женские обители разрушил до основания. Тех же, кто принял монашество, из числа занимавших видные места в войске, или в управлении, и особенно приближенных к нему, подверг смертной казни. Неистовым усердием в издевательствах над монашествующими отличился правитель Фракийской провинции Михаил Лахондракон (прозванный просто "Драконом"). Лахондракон, подражая своему учителю (то есть императору), всех монахов и монахинь, бывших во Фракийской феме, собрал в Ефес и, выйдя на равнину, называемую Τςουκανηστήριν, сказал им: "Желающий повиноваться царю и нам да облечется в светлую одежду и женится немедленно. A кто так не сделает, те будут ослеплены и сосланы на Кипр" [57]. И заканчивает летописец: "...слово завершено было делом, και αμα τω λογω το εργον ετελεσθη".